…Приходил Егор к Зое Григорьевне всю зиму, раз в месяц примерно. И она уж его поджидала. Как долго нету, заволнуется, день-два пироги печет, думу свою думает. Одно она верно знала: сколько в жизни наробишь, столько от нее и получишь. А жизнь взяла да и шутку над ней сшутила: за детей нерожденных чуду такую под старость принесла. Парня несуразного, к счастью, к горю ли. Часа по два, по три сидели они, разговаривали, для чего да как человек жить должен да как все труднее ему, человеку, дело и место свое найти.

— Ты вот, Григорьевна, — раздумывал вслух Егор, — огнетушители всю жизнь делала. А то ли тебе было предназначено? Не знаешь. Вот и я не знаю. Брожу по земле и себя кляну. Что же будет-то, если каждый так бродить станет?

Не знала Зоя Григорьевна, что ему отвечать. Жила и жила всю жизнь, то тяжело, а то полегче. А почему да зачем, не знала. Может, некогда, а может, неохота думать. Родился на свет и живешь, по правде стараешься, как отец-мать учили.

К весне затосковал Егор: и дальше идти вроде надо, и держит что-то. Стихотворение ей прочитал, разве знала она, что на прощание:

И ушел. Шлеп-шлеп резиновыми сапогами по общему коридору.

А на другой вечер к Зое Григорьевне опять стучат. Отворила. В коридоре лампочка слабая, только видит: народ. Старший по дому, Митя-однорукий, впереди:

— Выйди, Зоя Григорьевна.

— Дак заходите, — она им. — Чай не остыл еще.

— Нет, — Митя ей отвечает. — Дело у нас серьезное. Официальное, можно сказать. Выйди на общую территорию.