— «Плачет старуха. А мне что за дело? Что и жалеть, коли нечем помочь…», — забормотал он и рукой будто плетью махнул — Это мне не надо, мать. Старухи по будням в пальто с лисой не рядятся. Старухи у нас к бережливости приучены.

— Дак заработанное все, — уж и не знает, как ответить, Зоя Григорьевна.

— Да вижу, — он отвечает. — Руки твои вижу. — А руки у Зои Григорьевны в рукава затолкнуты. — Возле бочки с квасом не сидела.

И замолчал. Уж лучше бы говорил. Жутко стало Зое Григорьевне. Сроду она в дела такие непонятные не попадала, людей таких не встречала. Про молодежь нынешнюю чего не говорят. Только сидит Зоя Григорьевна и чувствует, как жуткота из нее понемногу, по чуточке, выходит. Как ветер, бывает, и тут он еще вроде, и уж нету его.

— Такое дело, мать, — заговорил опять сидящий напротив Зои Григорьевны человек, и она встрепенулась невольно, будто только затем и сидела, что голоса его ждала. — Устал я. Не несут дальше ноги. Передохнуть бы.

— Дак Бог с тобой, — отвечает Зоя Григорьевна, — отдыхай.

— Холодно стало. Усну и замерзну. Я когда устану, только лягу, и будто нет меня на земле, где и бываю, не знаю.

— Далеко идти-то тебе? — спрашивает Зоя Григорьевна.

— Кто его знает. — Он вздохнул. — Боишься ты. А я тихий. У порога постелюсь. Отдохну и дальше.

— Автобусы пока ходят. Хошь, на дорогу дам? — Забрякала в кармане мелочью Зоя Григорьевна.

— Оставь, — отвечает. — Есть у меня деньги. Не езжу я на них. — А сам уж языком ворочает еле, не то засыпает, не то хмель его вовсе забрал, засомневалась опять Зоя Григорьевна.

— Это как же не ездишь? — оттягивает она время, а сама уж будто ему подчинилась.

— Долго объяснять. Зачем тебе. Устал. Приютишь — спасибо. Нет — тут устроюсь. — И ноги на лавку закинул.

Как она тогда решилась, долго потом поднять не могла. Повела ведь его, хоть боялась. Известно, добрые люди по вечерам не знамо куда не шляются, на ночлег ни с того ни с сего не просятся.